Стихи известных и неизвестных авторов

Когда-то в давние века
В неведомом краю
В людской толпе моя рука
Вдруг встретила твою.
Вокруг искрился карнавал -
Сумбур одежд и лиц,
А я твои глаза узнал
Сквозь веера ресниц.
Все тот же взгляд, лица овал,
Полувоздушный стан -
Ты та, которую искал
Среди эпох и стран,
Что снилась долгие года
Одна и меж подруг
В свирепый зной и в холода,
Среди дождей и вьюг.
И мы с тобой пошли вдвоем
От старых стен дворца,
И вместе с той поры идем
Дорогой без конца.
Сменялись наши имена
За веком век вдогон,
Но узнавал я вдруг - "Она",
Ты узнавала - "Он".
И осеняла нас любовь
Свиданьем рук и глаз -
И мы, как прежде, вновь и вновь
Встречались в первый раз

Кто рисует так искусно,
Что за чудо-фантазеры,
Ледяной рисунок грустный:
Реки, рощи и озера?
Кто нанес орнамент сложный
На окно любой квартиры?
Это все один художник.
Это все его картины.
Порезвясь в широком поле
И устав в лесу скитаться,
Дед Мороз от скуки, что ли,
В теплый дом решил забраться.
Но испуганные люди
Дверь держали на запоре,
И Морозко — будь что будет -
Сквозь окно полез к ним вскоре.
Но и там была преграда -
В окнах стекла были всюду,
И Морозко от досады
Навредить решился людям.
Он прикинул хитрым оком,
Кисти взял, белил, эмали -
И к утру все стекла окон
Света в дом не пропускали.

Мы снежинки, мы пушинки,
Покружиться мы не прочь.
Мы снежинки-балеринки,
Мы танцуем день и ночь.
Встанем вместе мы в кружок -
Получается снежок.
Мы деревья побелили,
Крыши пухом замели.
Землю бархатом укрыли
И от стужи сберегли.

Опять лежишь в ночи, глаза открыв,
И старый спор сама с собой ведешь.
Ты говоришь
- Не так уж он красив! -
А сердце отвечает:
- Ну и что ж!
Все не идет к тебе проклятый сон,
Все думаешь, где истина, где ложь...
Ты говоришь:
- Не так уж он умен! -
А сердце отвечает:
- Ну и что ж!
Тогда в тебе рождается испуг,
Все падает, все рушится вокруг.
И говоришь ты сердцу:
- Пропадешь!-
А сердце отвечает:
- Ну и что ж!

О, мой застенчивый герой,
Ты ловко избежал позора.
Как долго я играла роль,
Не опираясь на партнера.
К проклятой помощи Твой
Я не прибегнула ни разу.
Среди кулис, среди теней
Ты скрылся, незаметный глазу.
А в этом сраме я бреду.
Я шла пред публикой жестокой.
Вся на виду, вся на виду,
Вся в этой роли одинокой.
О, как Ты загадал партнер,
Ты не прощал мне очевидность
Бесстыжую моих потерь,
Моей улыбки безобидность.
И жадно шли Твои стада
Напиться из моей печали.
Одна, одна! Среди стыда
Стою с упавшими плечами.
Но опрометчивой толпе
Герой действительный не виден
Герой! Как боязно Тебе!
Не бойся, я Тебя не выдам.
Вся наша роль - моя лишь роль.
Я проиграла в ней жестоко.
Вся наша боль - моя лишь боль.
А сколько боли, сколько, сколько!

Кинжал
Лемносской бог тебя сковал
Для рук бессмертной Немезиды,
Свободы тайный страж, карающий кинжал,
Последний судия Позора и Обиды.
Где Зевса гром молчит, где дремлет меч Закона,
Свершитель ты проклятий и надежд,
Ты кроешься под сенью трона,
Под блеском праздничных одежд.
Как адской луч, как молния богов,
Немое лезвие злодею в очи блещет,
И озираясь он трепещет,
Среди своих пиров.
Везде его найдет удар нежданный твой:
На суше, на морях, во храме, под шатрами,
За потаенными замками,
На ложе сна, в семье родной.
Шумит под Кесарем заветный Рубикон,
Державный Рим упал, главой поник Закон;
Но Брут восстал вольнолюбивый:
Ты Кесаря сразил - и мертв объемлет он
Помпея мрамор горделивый.
Исчадье мятежей подъемлет злобный крик:
Презренный, мрачный и кровавый,
Над трупом Вольности безглавой
Палач уродливый возник.
Апостол гибели, усталому Аиду
Перстом он жертвы назначал,
Но вышний суд ему послал
Тебя и деву Эвмениду.
О юный праведник, избранник роковой,
О Занд, твой век угас на плахе;
Но добродетели святой
Остался глас в казненном прахе.
В твоей Германии ты вечной тенью стал,
Грозя бедой преступной силе -
И на торжественной могиле
Горит без надписи кинжал.
1821
Пушкин

Чаадаеву
В стране, где я забыл тревоги прежних лет,
Где прах Овидиев пустынный мой сосед,
Где слава для меня предмет заботы малой,
Тебя недостает душе моей усталой.
Врагу стеснительных условий и оков,
Не трудно было мне отвыкнуть от пиров,
Где праздный ум блестит, тогда как сердце дремлет,
И правду пылкую приличий хлад объемлет.
Оставя шумный круг безумцев молодых,
В изгнании моем я не жалел об них;
Вздохнув, оставил я другие заблужденья,
Врагов моих предал проклятию забвенья,
И, сети разорвав, где бился я в плену,
Для сердца новую вкушаю тишину.
В уединении мой своенравный гений
Познал и тихий труд, и жажду размышлений.
Владею днем моим; с порядком дружен ум;
Учусь удерживать вниманье долгих дум;
Ищу вознаградить в объятиях свободы
Мятежной младостью утраченные годы
И в просвещении стать с веком наравне.
Богини мира, вновь явились музы мне
И независимым досугам улыбнулись;
Цевницы брошенной уста мои коснулись;
Старинный звук меня обрадовал: и вновь
Пою мои мечты, природу и любовь,
И дружбу верную, и милые предметы,
Пленявшие меня в младенческие леты,
В те дни, когда, еще не знаемый никем,
Не зная ни забот, ни цели, ни систем,
Я пеньем оглашал приют забав и лени
И царскосельские хранительные сени.
Но дружбы нет со мной: печальный, вижу я
Лазурь чужих небес, полдневные края;
Ни музы, ни труды, ни радости досуга,
Ничто не заменит единственного друга.
Ты был ценителем моих душевных сил;
О неизменный друг, тебе я посвятил
И краткий век, уже испытанный судьбою,
И чувства, может быть спасенные тобою!
Ты сердце знал мое во цвете юных дней;
Ты видел, как потом в волнении страстей
Я тайно изнывал, страдалец утомленный;
В минуту гибели над бездной потаенной
Ты поддержал меня недремлющей рукой;
Ты другу заменил надежду и покой;
Во глубину души вникая строгим взором,
Ты оживлял ее советом иль укором;
Твой жар воспламенял к высокому любовь;
Терпенье смелое во мне рождалось вновь;
Уж голос клеветы не мог меня обидеть:
Умел я презирать, умея ненавидеть.
Что нужды было мне в торжественном суде
Холопа знатного, невежды при звезде,
Или философа, который в прежни лета
Развратом изумил четыре части света,
Но, просветив себя, загладил свой позор:
Отвыкнул от вина и стал картежный вор?
Оратор Лужников, никем не замечаем,
Мне мало досаждал своим безвредным лаем.
Мне ль было сетовать о толках шалунов,
О лепетанье дам, зоилов и глупцов
И сплетней разбирать игривую затею,
Когда гордиться мог я дружбою твоею?
Благодарю богов: прешел я мрачный путь;
Печали ранние мою теснили грудь;
К печалям я привык, расчелся я с судьбою
И жизнь перенесу стоической душою.
Одно желание: останься ты со мной!
Небес я не томил молитвою другой.
О скоро ли, мой друг, настанет срок разлуки?
Когда соединим слова любви и руки?
Когда услышу я сердечный твой привет?
Как обниму тебя! Увижу кабинет,
Где ты всегда мудрец, а иногда мечтатель
И ветреной толпы бесстрастный наблюдатель;
Приду, приду я вновь, мой милый домосед,
С тобою вспоминать беседы прежних лет,
Младые вечера, пророческие споры,
Знакомых мертвецов живые разговоры;
Поспорим, перечтем, посудим, побраним,
Вольнолюбивые надежды оживим,
И счастлив буду я; но только, ради бога,
Гони ты Шепинга от нашего порога.
1821
Пушкин

В годины праздных испытаний,
В годины мертвой суеты -
Затверденей алмазом брани
В перегоревших углях - Ты.

Восстань в сердцах, сердца исполни!
Произрастай, наш край родной,
Неопалимой блеском молний,
Неодолимой купиной.

Из моря слез, из моря муки
Судьба твоя - видна, ясна:
Ты простираешь ввысь, как руки,
Свои святые пламена...

А. Белый

Стамбул гяуры нынче славят,
А завтра кованой пятой,
Как змия спящего, раздавят
И прочь пойдут и так оставят.
Стамбул заснул перед бедой.
Стамбул отрекся от пророка;
В нем правду древнего Востока
Лукавый Запад омрачил —
Стамбул для сладостей порока
Мольбе и сабле изменил.
Стамбул отвык от поту битвы
И пьет вино в часы молитвы.
Там веры чистый луч потух:
Там жены по базару ходят,
На перекрестки шлют старух,
А те мужчин в харемы вводят,
И спит подкупленный евнух.
Но не таков Арзрум нагорный,
Многодорожный наш Арзрум:
Не спим мы в роскоши позорной,
Не черплем чашей непокорной
В вине разврат, огонь и шум.
Постимся мы: струею трезвой
Одни фонтаны нас поят;
Толпой неистовой и резвой
Джигиты наши в бой летят.
Мы к женам, как орлы, ревнивы,
Харемы наши молчаливы,
Непроницаемы стоят.
Алла велик! К нам из Стамбула
Пришел гонимый янычар —
Тогда нас буря долу гнула,
И пал неслыханный удар.
От Рущука до старой Смирны,
От Трапезунда до Тульчи,
Скликая псов на праздник жирный,
Толпой ходили палачи;
Треща в объятиях пожаров,
Валились домы янычаров;
Окровавленные зубцы
Везде торчали; угли тлели;
На кольях скорчась, мертвецы
Оцепенелые чернели.
Алла велик.— Тогда султан
Был духом гнева обуян.
1830
Пушкин

Самуил Маршак "Сентябрь"
Ясным утром сентября
Хлеб молотят села,
Мчатся птицы за моря -
И открылась школа.

Скворечник
Он сказал с неподдельной любовью:
"Мне природа – родная сестра.
Про охоту и рыбную ловлю
Я могу говорить до утра.
Разве что-то сравнится с азартом
Следопыта, восторгом стрелка
Или, скажем, с дрожаньем внезапным
Пробудившегося поплавка?
Если надобно выдумать слово –
Только с ч а с т ь е м назвать бы я мог
И блаженную тяжесть улова,
И ухи ароматный дымок...»
Дай вам Бог и погоды, и пищи,
Только я не за вас – за мальца,
Что заботливо ладит жилище
Для простого рябого скворца.
Есть ли дело светлей и безгрешне й,
Чем сколачивать, шкурить бока
Золотистой фанерной скворечни –
Деревянного особнячка?
И, пристроив к доверчивой кроне,
День за днем, запрокинув лицо,
Все-то взглядывать из-под ладони:
Не явился ли гость на крыльцо?
И - мелькнули на фоне проема,
На кургузой площадке крыльца
У дверей обретенного дома
Долгожданные крылья жильца!
Вот он вышел на краешек кровли,
Шевельнув молодые листы...
...Есть восторг и в охоте, и в ловле,
Есть природа – но нет доброты.
И стоишь, затаивши дыханье,
И вбираешь, и ловишь, и ждешь
Посвист, щелканье и трепыханье,
Пестрых перьев счастливую дрожь.
Л.С.

Михаил Садовский "Октябрь"
Листья опали,
Птицы пропали,
Всё, что цвело
Притаилось в опале.
Заняты норы,
Замерли споры,
Заиндевели утром заборы...
Что же так сладко в этой поре,
В сердце сжимающем нам октябре?!